Geneve’de Fransızca ingilizce ve rusça yayınlanan edebiyat dergisinde Dostoyevski ve Türkiye’deki yansımaları üzerine bir yazım yayınlandı:
Не будет преувеличением сказать, что нет в мире другой литературы, которая столь же сильно повлияла бы на турецкую, как русская. Турки имели литературную традицию, опиравшуюся на буддизм, на манихейство, на шаманизм, но с принятием в 10 веке ислама на нее начали влиять арабская и персидская культурные традиции. 19 век стал периодом господства французской и русской литературы, и со временем чарующее воздействие русского романа на массового читателя лишь усилилось.
Мое поколение, поколение 1960-х, запоем читало Пушкина, Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова, Салтыкова-Щедрина, Зощенко, Гончарова, Лермонтова... Среди этой плеяды литературных гениев в Турции всегда выделялись двое: Толстой и Достоевский. Их романы были переведены на турецкий язык непосредственно с русского первоклассными переводчиками, без купюр. У нас кружилась голова от этих шедевров, повествовавших в основном о простых людях, а не об аристократах. Их герои вызывали сочувствие и сострадание – те самые чувства, которые делают русскую литературу великой. Это головокружение продолжается и сейчас.
Однажды я оказался в Санкт-Петербурге для презентации одной из моих книг, переведенных на русский. У меня было чувство, будто я гуляю по храму литературы. Возможно, россияне давно привыкли к этому, но для нас, иностранцев, Петербург – потрясающий город. Презентация проходила в "Буквоеде" на Невском проспекте, описанном в огромном количестве романов, и прогулки в этой атмосфере, по улицам, которыми ходили великие писатели, стали для меня незабываемыми. Приехав на радио для записи передачи и войдя в старый, мрачный двор, окруженный желтыми, пропитанными сыростью домами, я сказал: «Здесь пахнет Достоевским». Оказалось, это было недалеко от "дома Раскольникова", отчего я сразу ощутил себя героем романа.
Например, в нашем восточном обществе стыд, позор, внешнее влияние окружающих воздействуют на человека гораздо сильнее, чем осознание собственной вины и раскаяния. К слову, в 1970-е годы молодые люди националистического, правого толка, именовавшие себя «бозқуртами», что дословно переводится как «серые волки», радостно шли пить ракы, совершив очередное убийство, и потом рассказывали на суде, как они счастливы. Они вовсе не раскаивались. Вина, которую не осознаешь, не вина. Поэтому в турецком романе мало раскольниковых. Герой восточного романа, представитель мусульманского общества, обычно не ведает ни стыда, ни раскаяния.
Предстает перед нами Достоевский и как славянин-националист. В его жарких публицистических текстах турок-осман изображен настоящим злодеем, который не щадит ни женщин, ни детей. Достоевский призывает русский народ к действию. Он считает, что Священный Константинополь давно пора забрать из рук варваров и вернуть грекам. Владеть великим городом достойны только русские.
В то же время Достоевский препарирует человеческую душу так, что читатель ощущает себя полностью обнаженным перед ним.
Раскольников, Дмитрий, Иван, Алеша – их история в какой-то момент становится нашей, турецкой историей, и мы, преисполнившись страсти, задаемся вопросом, что есть преступление, а что наказание и что победит в человеческой душе: свет или тьма.
Достоевский – писатель, сумевший лучше всех показать внутренний мир человека-пассионария. Диалектическая пара «преступление и наказание» – а может быть, вовсе и не пара, а единое целое, состоящее из двух частей, отразилась в романе, который Достоевский написал, блуждая в лабиринтах человеческой души. И кто из нас хотя бы раз не пережил «раздвоение личности», как господин Голядкин, трагикомический герой повести «Двойник»?
Все турки знают, что Достоевский долгие годы был несчастлив в браке, но однажды встретил девушку по имени Анна, которая стала его женой и навела порядок в его жизни и творчестве. У нас бытует легенда, что, когда после недолгого периода счастья великий романист скончался и на похоронах Анну спросили: «Вы очень молоды. Собираетесь ли еще раз замуж?», она ответила: «Достоевский умер, а Толстой слишком стар. Разве теперь остались в мире мужчины для замужества?».
Другой Достоевский в мире так и не появился.